Слава и Слава

Большинство музыкантов и артистов охотно и страстно отвечают на вызовы времени, но есть и те, кто считает что их предназначение  служить людям и искусству своим дарованием и профессиональным мастерством.

Есть и другой, не из общего ряда, взгляд: на днях я получил электронное письмо от великого пианиста, который многие годы активно высказывает неугодные властям взгляды и платит за это отлучением от лучших залов и потерей спонсоров. Автор не винит других, принимает ответственность на себя. “…Мы ничего не смогли сделать, чтобы предотвратиь это безумие… Нам нужно отойти в сторонку…” Мировое зло не в состоянии одолеть и силы небесные; можно ли ожидать что это подсилу человеку земному, пусть и гению?

Вспоминаются жизнь и судьба великих музыкантов, отразивших свою эпоху и вечные духовные ценности, титанов, убедительно показавших, что современность может достигать артистических вершин, сопоставимых с античностью и Ренессансом – Святослава Рихтера и Мстислава Ростроповича. Они были современниками, друзьями со студенческих лет, часто выступали вместе, родственники и друзья называли их одинаково: “Слава”, но их общественная и личная жизнь совершенно были несхожи как в том, что зависит от судьбы и обстоятельств, так и от личного выбора. Но при всех различиях, оба были и остались высочайшими духовными и моральными авторитетами, каждый по-своему, непокоренными, верными себе и своему творческому долгу.

Рихтер – отстранённый от мира небожитель, олимпиец, сложно сближающийся с людьми, склонный к одиночеству и депрессии, часто саркастичный, желчный, нетерпимый, оторванный от политики и общественных страстей; Ростропович земной и близкий всему земному жизнелюб, экстраверт, всегда в центре внимания, обаятельный, способный расположить с первого взгляда, успешно играющий в политические игры, тонко  ощущающий дух времени и ветер перемен. Рихтер со всеми был на Вы, даже с женой и с юным Андреем Гавриловым, ставшим его близким другом, Ростропович немедленно переходил на ты, каждый был для него “дружочек”, он придумывал вместо имён клички, которые не всегда были приятны, но прилипали навсегда.

Даже в сугубо личном плане такие разные: Рихтер, живущий, как теперь говорят, с альтернативными ориентациями, и Ростропович, жизни не знающий без бесконечной череды женщин и сумевший сочетать любвеобилие с никогда не угасавшей привязанностью к жене, самой для него важной и привлекательной.

Ростропович и Рихтер пользовались величайшим признанием на родине, но не были в числе обласканных властями современников, как Ойстрах и Гиллельс. Охотно играли совместно, оба поддерживали, включая в репертуар, опальных композиторов Шостаковича, Прокофьева, Шнитке, зарубежных “формалистов”. Однако, скажем, когда они играли под управлением Герберта Караянa, Рихтер высказал неудовлетворенность знаменитым дирижером, а Ростропович дипломатично выражал восторги. В то же время, Ростропович пригласил к себе на дачу опального Солженицына и терпел непростой характер постояльца; трудно представить Рихтера, проявившим такое гостеприимство, он и с близкими нелегко уживался.

Формально организацией концертной деятельности Рихтера занимались Госконцерт и Москонцерт, но на деле его агентом, пресс-секретарем, менеджером, конфидантом была жена Нина Львовна Дорлиак, сам он никогда переговоров не вёл. На Ростроповича работала после эмиграции армия обслуги, но никто не мог договориться лучше, чем он, с нужными людьми.

Рихтер, по существу, самоучка, приехал в Московскую Консерваторию в 35 лет, и его наставник Генрих Нейгауз сказал, что учить его нечему. А Ростропович с 4 лет учился у великих музыкантов. Рихтер не любил и почти никогда не участвовал в конкурсах, фестивалях, жюри, президиумах. Для Ростроповича участие в широкой культурной и общественной жизни, борьба за гражданские права, разного рода инициативы, проекты были неотделимой частью жизнедеятельности.

И при всех эти различиях, оба музыканта заняли уникальное, невосполнимое место в мировой культуре. Есть и сегодня яркие звёзды, но общественная роль их несопоставима, и век недолог; Рихтер и Ростропович – навсегдa.

Рихтер

Святослав Теофилович Рихтер – один из величайших музыкантов всех времен и народов, оставил колоссальное творческое наследие огромным репертуаром, оригинальностью и глубиной интерпретаций, достоверным пониманием композиторского замысла. Он поднял интерес и уважение к музыкальной культуре, к личности исполнителя на небывалую высоту.

Для поклонников он был пророком, демиургом, творящим бескрайнюю Вселенную, увлекающим слушателя на космические высоты, раздвигающим границы душевного пространства. Слушатели видели в нем мистическую, знанию и опыту неподвластную личность. Музыка начиналась еще до того, как его рука коснулась рояля. В мире несвободы и лицемерия он и его искусство было светочем независимости и торжества над ложью и фальшью.  Вожди и хозяева жизни с их тоталитарным авторитетом, Лубянкой и лагерями были малы и беспомощны перед величием его музыки.

Сегодня сцену захлестнула поп-культура, даже серьезные и талантливые музыканты не могут не считаться с духом времени и состоянием аудитории, коммерческими соображениями. После смерти Рихтера Владимир Виардо сказал: “Он был последним, после него лишь энтертеймент”. Это не в упрек, а в сочувствие одаренным артистам.  Даниил Трифонов, Полина Осетинская гении, и они не одиноки на Олимпе, но массовые представления о классике формируют виртуозные клоуны и акробаты, имя им легион.

Рихтер дожил до крушения Союза – он умер в 1997 году в Москве. С тоталитарной страной он был в неоднозначных отношениях. Народный артист, Герой Социалистического Труда и многих других наград, лауреат Ленинской, Сталинской и Государственных премий. Для него по высшему повелению была построена квартира с уникальной звукоизоляцией. Он мог без каких-либо проблем отменить концерт, если не был настроен, или сыграть в любое время. Достаточно было позвонить хоть среди ночи Владимиру Захарову, директору Консерватории, и зал был полон, и финансовых и бюрократических преград не возникало. Мог подолгу не появляться на сцене, не покидать Москву или дачу, и мог уехать в долгий тур по стране, играя порой на разбитом фортепиано в провинциальном клубе.

В то же время, были долгие годы, когда он был невыездным, несмотря на мировую известность и бесконечные приглашения. После победы на конкурсе Чайковского Ван Клиберн, ставший мировой знаменитостью, много рассказывал о таланте Рихтера, Гиллельс, снискавший огромное признание в США, говорил в ответ на восторги публики: “Подождите, пока услышите Рихтера”. И когда, наконец, он приехал в Америку, это стало беспрецедентным событием музыкальной истории и культурного сближения между народами.

Сегодня вспоминается и печальный эпизод рихтеровского тура в Америке. Когда он играл с Острахом в Карнеги холле, в зале устроили шумную демонстрацию борцы за право выезда евреев из СССР в Израиль. Рихтер был в ужасе, особенно переживал за Давида Ойстраха. Чтобы понять ситуацию, нужно прочитать мемуары Исаака Стерна. Он был дружен с Ойстрахом, и близко к концу жизни не щадящий себя советский скрипач поделился с коллегой: “Я так много работаю, чтобы не думать. Если буду думать, не смогу жить”.

Рихтер никогда не был близок властям, он вообще не имел дела с начальниками страны и советской культуры. Это был его способ бытия, но и верховные правители, хоть и понимали его масштаб, к себе не пытались приблизить. Немыслимо представить и сегодня Рихтера, выпрашивающим субсидии у президента и министров, ублажающим спонсоров, торгующимся из-за гонораров или выступающим на корпоративе. Хотя, в духе времени, дирижер с репутацией суперэстета не стесняется выступить с любимцем криминального мира, оперная дива в дуэте с попсовым клоуном спеть что-то несусветное. Многие надеялись, что такая демократизация поможет классике выжить в поп-культуре и интернете. Но с каждым годом таких иллюзий все меньше.

К нынешнему времени о Рихтере создана огромная литература. Пишут музыкальные критики, культуроведы, коллеги, друзья и знакомые, которых, хотя Рихтер был замкнутым человеком, вдруг оказалось множество. Человеку, достигшему мировой славы и известности, нужно понимать, что любые детали его биографии станут достоянием пересудов, не всегда приятных. Нo, похоже, в случае Рихтера границ вообще не осталось. Здесь есть все – и возведение во святые, и водворение в царство дьявола.

Не беру на себя роль знатока и арбитра, но и мне есть что вспомнить. В течении многих лет я был знаком с женой Рихтера Ниной Львовной Дорлиак, камерной певицей, профессором вокала, бывал в их доме, встречал и Святослава Теофиловича. Но в отношениях с ним всегда была дистанция. Поэтому меня удивила публикация авторитетного музыковеда Георгия Гордона, в которой он пишет “Давайте вспомним имена некоторых людей, входящих в рихтеровское окружение: Мильштейн, Золотов, Гольдин”. Замечательный знаток теории и истории музыкального исполнительства Яков Мильштейн действительно много общался с Рихтером. Андрей Золотов, музыкальный критик, ездил с Рихтером в гастрольные поездки. Из пишущих близки Рихтеру были Чемберджи, Борисов, Дельсон, Цыпин, Рабинович. И, конечно, музыканты: Каган, Гутман, Гаврилов, Виардо, Башмет, Берлинский. Он дружил с Ириной Александровной Антоновой, директором Пушкинского музея, с которой организовал знаменитый фестиваль “Декабрьские вечера”. Были в окружении  художники, актеры, литераторы.

Я не пропускал концертов Рихтера и мечтал с ним познакомиться. У меня нет музыкального образования, но в Консерватории бывал каждый вечер. Театра, кино, телевидения, для меня не существовало, в моем кругу было нормой: “Что в мире есть такого, о чем нет у Баха?” Мир музыки казался вершиной мироздания. И вершина вершин – Рихтер. Я не хотел обращаться к знакомым с просьбой представить меня и нашел другой путь. Встретив в Консерватории Нину Львовну, показал ей несколько своих статей и сказал, что хотел бы написать о Рихтере, не рецензию, я не критик. Нина Львовна сочла это моим преимуществом, и вскоре пригласила домой. С ней у меня были долгие разговоры, но с Рихтером было трудно найти общую тему. Говорить о музыке я не осмеливался, философия казалась более подходящей, но среди друзей дома был Валентин Асмус, знаменитый знаток истории философии, поэтому разговор о Гегеле и Канте исключался. Специально для встреч с Рихтером я ходил в Ленинку читать Теодора Адорно, но на “После Освенцима не может быть поэзии” Рихтер не отреагировал, а когда я сказал, что Адорно считал музыку Бетховена тоталитарной, вышел из комнаты. Не знаю, кем он был больше недоволен – мной или немецким философом. Недавно я прочитал в мемуарах близкого Рихтеру человека: “Слава терпеть не мог все, что связано с теоретизированием на музыкальные темы, он мог даже оттолкнуть от себя и навсегда потерять какого-нибудь хорошего и интересного человека, если он начинал теоретизировать”. Много позже я узнал, что Рихтера отчислили из Консерватории, потому что он не хотел учить общественные предметы. Нейгаузу пришлось долго воевать с парткомом, чтобы Рихтера восстановили. На кафедре марксизма-ленинизма работали профессора, понимающие, кто такой Рихтер, и все, что от него требовалось, иногда прийти на занятия и принести зачетку на экзамен. Но и на такой малый компромисс он не соглашался.

Наше общение не облегчалось тем, что я не пил спиртного, Рихтер, как и его партнеры – Ростропович, Берлинский, Светланов, многие другие, мог выпить умопомрачительное количество, но на уровне мышления  это не отражалось. Рихтер любил разного рода капустники, маскарады, я в таких играх не участвовал и не понимал, чем они интересны. Помню, кто-то сказал, что в музыке Юдиной слышна ее религиозность. Я добавил: “Тогда у Чайковского должен быть слышен гомосексуализм”. Ляпнуть в доме Рихтера что-либо более неуместное было невозможно.

Я опубликовал в “Вопросах философии” большую статью “Музыкант века”, первую об исполнителе классической музыки в главном академическом журнале. Нина Львовна  прочитала рукопись, ничего не сказала, но я знал уже, что это означает одобрение. Я принес журнал к ней домой, попросил позвонить после прочтения. Нина Львовна не звонила, встретив ее в Консерватории, я спросил о впечатлении. – “Ой, мы так заняты, пока не читали”. В это время подошла Наталья Гутман, виолончелист, близкий друг дома: “Мы все собрались и читали статью вслух, замечательно”.  Понравилось не всем.  Популярный скрипач, ныне процветающий, сказал мне, встретив в Консерватории: ”Никто не нанес музыке столько вреда, как Рихтер”. Сегодня я понимаю мотивы и смысл сказанного – при жизни Рихтера и титанов его времени поп-звезды от классики знали свое место.

Я опубликовал в популярном издательстве “Знание” “Космическое  и земное”, о Рихтере. Цитаты из классиков и похвала советской культуре здесь были неизбежны. Нина Львовна сказала: “Все, что сделал Рихтер, было не благодаря, а вопреки.” Это был единственный случай, когда она что-то сказала о политике, в доме Рихтеров эту тему считали неприличной.

В Рихтеровские времена кульминацией культурной жизни Москвы были “Декабрьские вечера”.  В музейный зал ведет высокая лестница. Наверху стоит Рихтер в окружении, поправляет на стене картины, иллюстрирующие тему концерта. Увидел меня, и очень громко, все слышат: “Это философ Гольдин. Он утверждает, что у Рихтера есть философия.  Я протестую! – у Рихтера нет философии, есть только музыка”. Окружение в улыбках, я готов провалиться сквозь землю. Философы это Аристотель и Гегель, докторская диссертация и профессорский диплом меня в философы не производят. После этого эпизода я продолжал ходить на концерты, но с Рихтером больше не разговаривал. Не доказывать же, что гениальность исполнителя определяется в первую очередь глубиной философской интепретации.

В каждой публикации о жизни Рихтера большое внимание уделяется его отношениям с Ниной Дорлиак, а в последнее время все больше тому, что было за пределами этих отношений. Гей-коммьюнити охотно подкрепляют свою борьбу за права великими именами. И вот лавиной пошли публикации о сексуальной жизни Рихтера. Инга Каретникова в мемуарах пишет, что брак был фиктивным, это утверждение приводит Википедия. Кто знает сегодня, в либерализме без берегов, единственно правильное определение брака?! Я думаю, что у Рихтера и Дорлиак был идеальный брак – союз людей, прекрасно понимающих друг друга, связанных духовно, творчески, профессионально. Нина Львовна была секретарем, пиар-менеджером, конфидантом, психотерапевтом, домоправительницей, освободившей от отвлекающих забот. Ближайшая аналогия этого союза Владимир и Вера Набоковы. Мечта любого творческого человека иметь такого друга жизни.

Сенсацией стала книга Андрея Гаврилова “Чайник, Фира и Андрей”. Фира – это Рихтер, его так называли в узком кругу с подачи Ростроповича. Андрей, пианист уникального дарования, долгие годы провел в борьбе с КГБ и советскими охранителями культуры. Я понял величие Первого концерта Чайковского только в исполнении Гаврилова. Его Шопен подлинное откровение, узнаваемое среди тысячи интерпретаций. Мы были знакомы немного, больше с его мамой, музыкантом, разделившей с сыном все многосложности его творческой и личной судьбы. Кажется, я один из первых писал о нем в “Литературке” после того, как его отлучили от советской сцены. Во время нашей телезаписи возник конфликт (Андрей был прав), больше мы не встречались.

Несмотря на разницу в возрасте, Рихтер ни с кем не был в таких близких духовных отношениях, как с Андреем. Раз уж не обойти этой темы, сексуальной связи между ними не было, можно не  сомневаться в свидетельстве Гаврилова. Его исповедь не знает границ и страха.

Он заставил заглянуть по ту сторону добра и зла – и ужаснуться. Те, кто боготворит Рихтера, дочитают книгу, не выпуская из рук, но не изменят отношение. Но лучше бы она мне не попалась. Как говорят американцы, “больше, чем хотелось бы знать”. Дмитрий Быков говорит, что “Это повествование об ужасной изнанке прекрасного – или, если хотите, о плате за талант и славу”. Если же придя в себя после шока, перечитать то, что касается Рихтера-музыканта, то есть много важного, хоть и спорного, но интересного, другими не сказанного. “Музыка Славы, пишет Гаврилов, несмотря на его техническое мастерство, вымученная, тюремная, советская музыка”. Не буду спорить,  попытаюсь понять. Думаю, если игнорировать негативную коннотацию, Андрей имеет ввиду то, что Адорно называл тоталитаризмом в музыке – ее абсолютную, неотвратимую убедительность. У Рихтера нет столь милых либерализму и постмодернизму сомнений, неопределенности, замешательства перед противоречиями в человеке и в мире. Можно признать, что Рихтер не приглашает к диалогу – подчинение ему безоговорочно. Он знает, и мы ему верим.  Надо же верить хоть кому-нибудь! Пожалуй, в его музыке больше тьмы, чем света, но разве в мире это не так?

Вот еще у Гаврилова: “Он ненавидел все, что любит толпа, но сделал все возможное и невозможное, чтобы стать кумиром для серости”. Уточнив, что Рихтер был кумиром и для культурной элиты, поставим сказанное Гавриловым не в упрек, а в заслугу. Как Пушкин и Чайковский, Рихтер стал кумиром для всех. Никто из нынешних звезд такого универсального признания не имеет. Читая эту исповедь, нужно не упускать свидетельство автора: “Не бывает дня, чтобы я о нем не думал. Он присутствует на каждом моем концерте”. Проклятье или благословение?!

Долгие годы великие музыканты казались мне самыми интересными людьми, я соизмерял их дарование с масштабом и достоинством личности, был горд  общением. Отношения не выдержали испытания временем. Сегодня это очень мешает слушать бывших знакомых в концертах, даже в записи. Ничего хорошего не добавляет и беспредел откровений из частной жизни небожителей. Когда-то говорили: “Сокрушая памятники, сохраняйте пьедесталы”. Но сейчас рушатся все устои.

Слушать, читать, видеть творения гениев – только это неотчуждаемое достояние. Приближаться, если на то не судьба, а эмоциональный порыв, не нужно. “Не прикасайтесь к памятникам, на руках остается позолота”, говорил Флобер. Общение ничего не добавит и, очень возможно, помешает увидеть главное. Дискография скажет больше, чем мемуары.

Ростропович

Он родился не так, как обычно бывает – беременность матери длилась не 9, а 10 месяцев. Музыкальная жизнь его была предопределена генетикой и обстоятельствами: отец был известный виолончелист, ученик Павла Казальса, мать яркий пианист,  музыкантами были и многие другие члены семьи. Первые уроки Слава получил с матерью, а потом с отцом. В Московской Консерватории его профессором был его дядя виолончелист Семён Козолупов. Он учился также фортепиано, дирижированию и композиции. Первую золотую медаль Ростропович выиграл в 17 лет на Всесоюзном конкурсе, затем в Праге и Будапеште. В 23 года он получил звание лауреата Сталинской премии и стал профессором. Крупнейшие композиторы эпохи Шостакович, Прокофьев, Кабалевский, Шнитке, Бриттен, Пендерецкий, Берио, посвящали ему свои произведения.

Несмотря на железный занавес, он много концертировал на Западе.  Казалось бы, о чем ещё можно мечтать, чего ещё не хватает в жизни. Столь ранняя мировая слава, высшие награды, лучшие исполнительские сцены, благополучие, семья, множество друзей и поклонников…

Слава был очень умным и расчетливым человеком. Для многих его трезвомыслящих коллег это означало необходимость считаться с реальностью, не лезть на рожон, проявлять осторожность в словах и выборе друзей и жить без проблем с властями, занимаясь своим делом. Советский Союз умел поддержать тех деятелей культуры, которые знали своё место и говорили о великих возможностях, открытых социализмом для творчества во имя народа и  Коммунистической партии. Члены многотысячных творческих союзов, хоть далеко не все были так уж талантливы, получали от государства материальную поддержку, квартиры, дачи, лечение, допуск к распределителям дефицита. Кремлёвская когорта музыкантов, выступавших на правительственных концертах, имела права и привилегии не меньше чем цековская номенклатура. Сталин внимательно следил за музыкальным искусством, лично встречался с выдающимися музыкантами, благоволил некоторым из них, понимая их значение для репутации страны. Да и любил он музыкальную классику, понимал величие Ойстраха и Гиллельса, мог оценить, к примеру, опальную, редко выступавшую Марию Юдину. Во времена репрессий в сравнении с другими творческими сферами музыканты пострадали меньше всех.

Но и при личном благополучии своём и супруги Галины Вишневской, властвующей в Большом театре, Ростропович пошёл на конфликт с властями, прекрасно понимая к чему это приведёт. У Славы были не только друзья, но и противники, даже враги, не только в охранительных ведомствах. И среди коллег были люди, которые утверждали, что Слава и Галина рассудили, что в Союзе они взяли все, что возможно, что подлинные карьера и благополучие возможны только на Западе, и они сознательно готовят почву для новой жизни.

Объяснение несостоятельное. Начать с того, что при любой лояльности к режиму, ни у кого не было гарантий безопасности, не говоря уж о свободе творчества, когда даже в выборе репертуара исполнитель был зависим от цензуры и надзирателей из Минкульта. В 1948 году, когда Ростропович был студентом, подвергся уничтожающей критике Дмитрий Шостакович несмотря на мировую известность и личные отношения со Сталиным. Шостаковича зачислили в формалисты, осудили в “Правде” и партийных решениях, лишили профессорской должности, почти перестали исполнять. Композитор долгие годы жил в ожидании ареста.

Ростропович не хотел молчать, он устроил публичную демонстрацию во время концерта против советского вторжения в Чехословакию, поддержал Солженицына в самые трудный для него период, дал ему возможность работать. Последовали неотвратимые меры: Ростроповича лишили зарубежных гастролей и ограничили выступления в своей стране. Арестовать его власти не решились; он с женой и детьми покинул страну. Его лишили советского гражданства.

На Западе он развернул широкую политическую активность. Когда рухнула Берлинская стена, Ростропович играл на ее руинах. Когда советские танки покинули Чехословакию, он выступил в Праге с концертом, посвящённым освобождению страны.  Он прилетел в Москву в 1990 году чтобы на баррикадах противостоять путчу. В 1993 году с Национальным симфоническим оркестром США он дал концерт на Красной площади в поддержку демократии. Он собирал деньги для больниц в Москве и Санкт-Петербурге, спонсировал лечение российских детей в госпиталях США и Европы, организовал фестивали, концерты, сборы от которых шли на помощь жертвам гражданских войн и катастроф, таких как Чернобыль и цунами в Азии. Он пытался играл миротворческую роль в конфликтах между Арменией и Азербайджаном, Израилем и палестинцами.

Слава стал национальным героем России, дружил с президентами, руководство страны обсуждало с ним подготовку к празднованию его 80-летия в Кремле. Будучи неизлечимо больным, в последнем телеинтервью российскому телевидению, он говорил что умирает счастливым, поскольку его страна свободна.  Что бы сказал Слава сегодня – и о России, и о США, стране его адаптировавшей?!

В доперестроечные времена среди бесчисленных друзей и знакомых Ростроповича я занимал весьма скромное место, заходил в артистическую после концерта, бывал на его даче, разговоров о судьбе мира и искусства не было, даже в застольях я не участвовал. При Горбачёве появились возможности до того немыслимые – заниматься культурными проектами, не спрашивая разрешения ЦК и Минкульта и даже приглашать для участия живущих за рубежом и лишенных гражданства музыкантов, художников, литераторов.

Я предложил Виталию Игнатенко, главному редактору “Нового времени”, в котором я часто публиковался, создать ассоциацию деятелей русского культурного зарубежья и попросил Ростроповича ее возглавить. Слава охотно включился в организацию Сахаровского фестиваля и очень много сделал практически для его проведения. Ростропович к Сахарову относился с высоким  уважением. В Консенватории на концерте, посвящённом памяти Андрея Дмитриевича, стоя под его портретом на сцене, он сказал, что очень горд тем, что с годами становится все более на него похожим. По темпераменту, стилю жизни они были совсем разными, но внешнее сходство было очевидным, к тому же, хоть оба не евреи, сильно картавили и подвергавшись антисемитским нападкам.

Поначалу фестиваль проводился в Нижнем Новгороде, где Сахаров провёл несколько лет в ссылке. Я предложил Владимиру Панченко, президенту Госконцерта, организовать его в зарубежных странах. У нас были прекрасные отношения, он сразу же включился в работу. Я познакомил с проектом Президента Международной организации биополитики Агнию Арванидис, она предложила провести фестиваль в Греции, родине демократии и обещала богатых спонсоров.

Нужно было заручиться согласием Елены Боннэр. Жена Андрея Дмитриевича никогда не отличалась легким нравом, а когда имя Сахарова обрело мировую известность, очень настороженно относилась ко всякого рода, по ее словам, “проходимцам”, пытающимся “примазаться”. Она обрадовалась, узнав, что президентом фестиваля будет Ростропович и согласилась приехать в Афины.

Вскоре у Славы было выступление в Афинах. Я прилетел в Грецию и вместе с Агнией мы встретились со Славой в его гостиничном номере. Он вышел к нам с крохотной собакой на руках, в других комнатах мелькала какая-то молодая барышня, представлена она не была.

Вообще, в словах и поведении у Ростроповича было очень мало границ и барьеров; что скажут, его мало занимало. Он мог играть танец лебедей на юбилее Исаака Стерна в Карнеги холле в белой балетной пачке и в пуантах 43 размера, зал долго прходил в себя, Стерн был шокирован, но Слава, как всегда, “украл шоу”.

Слава  сразу же занялся подготовкой фестиваля, писал и звонил, объясняя знаменитостям, почему фестиваль так важен, и убеждая выступить без гонорара. Сам он от оплаты  отказался. Музыкальные программы обеспечил Госконцерт и греческий импресарио. Министерства иностранных дел, образования и науки, Патриархия Греции организовали академические слушания и дискуссии, в которых участвовали десятки ученых, литераторов, художников, религиозных деятелей.

Гала-концерт состоялся в июле 1994 года в античном театре Херода Аттикуса в Афинах, кроме аудитории в 6 тысяч человек его слушали и смотрели во многих странах мира. Славу и Боннэр встретили долгой овацией. Боннэр говорила о трудной судьбе диссидентов, назвала особо Ростроповича и Темирканова; Слава – о наследии Сахарова и наших обязательствах продолжить его дело. Боннэр и Ростропович говорили по-русски, внук Боннэр не всегда в ладах был с переводом, и Слава его периодически поправлял. Просматривая толстый том материалов о фестивале, я обнаружил, что моя речь была самой длинной; Слава похвалил, а Боннэр не отругала, что было комплиментом.

Программа включала произведения Вагнера, Шопена, Сен-Санса, Чайковского. Слава исполнял “Вариации роккоко” с Афинским госоркестром, дирижировал Юрий Темирканов. Сахаровский фестиваль стал не только культурным событием, он отразил время больших ожиданий и надёжд. Слава говорил со слезами на глазах, что и мечтать не мог дожить до такого времени.

Мне Афины запомнились не только официальной программой. Я уже уехал из Москвы в Нью-Йорк, это был мой последний опыт такого масштаба. После концерта какой-то греческий судовладелец устроил грандиозный банкет. Слава был счастлив, обнимался и целовался со знакомыми и незнакомыми, пил со всеми безостановочно, но не пьянел; сколько он может выпить и когда он спит, всегда было загадкой. Часа в три ночи он сообщал оставшимся, что у него трагедия – возлюбленная его покинула, но это не была Вишневская, спутница до конца его жизни; несомненно, Слава вскоре утешился.

Когда под утро расходились, Слава попросил “Не в службу, а в дружбу” помочь донести до гостиницы его многочисленные подарки. Нагрузили в две большие бумажные сумки; мне было не по пути, но отказать не мог. Слава шёл впереди, оживленно говорил с поклонниками, я плелся со своей ношей далеко позади. Вдруг пакет порвался, все высыпалось на тротуар, Слава немедленно заорал: “Леня, я просил же, осторожнее!” Как он мог услышать и понять что случилось, в городском шуме, увлечённый разговором, после бессонной ночи и всего выпитого?

Другой случай. На фестиваль приехали из России, как он их представил, его друзья, какие-то мордовороты из новобогачей, думаю спонсоры какого-то Славиного проекта. И Слава опять же “Не в службу, а в дружбу” попросил взять его лимузин и привезти их жён из гостиницы, дал мне адрес, записанный на бумажке. Отказываться я не стал, но отдал бумажку шофёру. Через полчаса прибежал разгневанный Слава – шофёр не нашёл жен. Слава сел в машину и сам поехал на розыски. Приехал торжествующий, с задачей он справился, обиды на меня не держал. Мне трудно было понять, почему Слава обращается ко мне с такими просьбами, я не был близким другом, вокруг было полно людей, которые сочли бы за счастье выполнить его поручение. Думаю, Слава, как и положено гению, считал, что мир специально для него обустроен, и он платит за то миру своим талантом. Ещё вопрос, кто кому должен. Наверное, обращения с просьбами он рассматривал как проявления особого расположения. Помню, Саша Глезер жаловался, что подарил Славе две картины из своего собрания и ожидал помощи для его музеев современного русского искусства в Париже и Нью-Йорке. Не дождался. 

Еще один эпизод. В Париж отправилась моя приятельница, Тамара, известная модель, жена продюсера Леонида Сарачана, организатора наших проектов по связи с русским культурным зарубежьем. Я попросил ее передать Славе документы по фестивалю. Тамара привезла восторженные впечатления от встречи и Славину просьбу – найти подходящее место для публикации его статьи “К вопросу о перетаскивании трупов”. Грустный рассказ о том, как Слава пытался перезахоронить отца, но с советскими бюрократами было невозможно договориться. Я пошел к Виталию Коротичу в “Огонек”, в ту пору самый читаемый журнал. Коротич подпрыгнул от восторга: “В номер, Славу на обложку”. Но несколько номеров вышло, статья не появлялась, я звонил, секретарша с Коротичем не соединяла. Стало ясно – в статье Слава горько перечислял свои и Галины Вишневской обиды на элиту Большого театра, а с ними Коротичу не хотелось портить отношения. Другие редакторы ведущих изданий тоже отказались. Саша Глезер, редактор “Курьера”, напечатал сразу же. Я послал еженедельник Славе, но при встрече он сетовал, что издание маленькое, объяснить ему реальные причины я не мог. 

Помню только один случай, когда Слава решил со мной поделиться личными переживаниями, и было понятно, что для него это серьезный и больной вопрос. Крупнейший российсий музыковед Леонид Гаккель опубликовал в “Известиях”, в ту пору перестроечной газете, статью “Музыканты, подальше от властей”. Автор скептически оценивал политическую активность Спивакова, Башмета и Ростроповича. Идея статьи – занимайтесь своим делом, а не партийным или антипартийным служением. Слава относился к Гаккелю с большим уважением, но свою позицию ратоборца не собирался пересматривать. Он долго объяснял мне, почему не может оставаться в стороне, почему его участие в переменах так важно в российских условиях. Не знаю, имел ли Слава ввиду, что я напишу о его позиции и мотивах, но я считал, и сейчас так думаю, что участие мастеров культуры в политике, в особенности, нынешней, высокому искусству и личности художника противопоказано. 

Статья Гаккеля вызвала бурные дискуссии в музыкальной среде и печати, она актуальна и по сию пору. Гергиев, Радугин, Мацуев, Башмет, Осетинская, Кисин, Кремер, Аркадьев на виду не только как блестящие музыканты, но и как политические активисты. Это не только российский феномен. Вспомним Казальса, Тосканини, Стерна, Боренбойма, Мазура, список можно долго продолжать. Ныне в башне из слоновьей кости обитают немногие селебритис, и не всегда понятно, где идеи, а где пиар. 

Интересно, что виолончелисты особенно заметны диссидентством. Пабло Казальс был сторонником республиканского правительства и уехал из Испании, когда Франко захватил власть. В изгнании он активно выступал против фашизма. Журнал “Слейт” опубликовал статью “Революционеры со смычками” – о виолончелистах из разных стран, конфликтовавших с властями. Центральное место уделено Ростроповичу. 

В последний раз я встречался с Ростроповичем в Нью-Йорке после концерта в Карнеги-холле, я передал ему фотографии из архива “Курьера” – с того времени, когда Слава прилетел в Москву, чтобы поддержал сопротивление путчу. Слава их долго разглядывал со слезами на глазах. В нем не было былой энергии и жизнелюбия, он был уже тяжело болен. 

Я думаю, сегодня бы Рихтер оставался бы Рихтером, продолжая концертную деятельность и выражая отношение к миру, к Житомиру, где он родился, к Одессе, где вырос, и к Москве, где стал легендой и кумиром, своей музыкой. И Ростропович бы себе не изменил, в стороне бы не остался от мировых проблем и противоречий. Пожалуй, он был бы одним из немногих, чей голос услышали бы в Москве, и в Киеве, и в Западных столицах.